Главная Авторы Проза Поэзия Память Поиск Вход
Кабинет

Яковенко Олег.

Баллада о женщине

  - 1 -

 

  Так скрестились созвездия, судьбы и даты:

  окончание школы – начало войны ...

  Как повестки на смерть вручены аттестаты

  в эту жизнь, у которой не стало цены.

 

  И рвались побеждать пацаны, сожалея,

  что штурмуют не Одер, а военкомат,

  и ругались баском, чтоб казаться взрослее,

  и курили отцов, не таясь, самосад.

 

  Военком оценил и румянец, и косы,

  и под тесной футболкой упругую грудь:

  « Не толпись во дворе, порешим все вопросы,

  и, покуда стемнеет, - дождись где-нибудь!».

 

  А потом в темноте опустевшего клуба,

  где последний сеанс, словно нюх, не подвёл,

  обжигал перегаром запёкшие губы

  и привычною хваткой залез под подол ...

 

  Городок – то пустел, неприкаян и робок,

  то стонал от сапог, задыхаясь в пыли,

  и считалось, что слухи – надёжнее сводок,

  хоть сюда похоронки ещё не дошли.

 

  А когда приумолкла на миг канонада,

  городок, в одночасье, лишился ума:

  разнесли магазин, сбили двери у склада,

  и соседи влезали в чужие дома.

 

  ... что граната и штык трехлинейной винтовки

  против танка и «Юнкерса» с той стороны?

  И сдавали врагу города и посёлки

  полководцы – герои гражданской войны.

 

  И война, ошалев от проклятий и болей,

  уползла на восток, не дождавшись побед,

  а вошедшие немцы в разграбленной школе

  развернули за день полевой лазарет.

 

  ... так сбылось, коль мужи оказалися слабы

  уберечь свой очаг от незваных гостей, -

  назначались судьбой и надеждою бабы

  стать защитой для хат, стариков и детей.

 

  В довоенную жизнь – нет, казалось, возврата.

  А для новой – где веры и сил занимать?

  Но в нетопленной хате – два маленьких брата

  и в постели – давно занемогшая мать.

 

  Биржа, гетто, угоны, побеги, расстрелы -

  это после настигнет живых. А пока:

  "В лазарете лежат - уверяли пострелы -

  тоже люди, как мы, только без языка."

 

  И совет дал сосед, бывший нэпман-возница,

  уцелевший в Потоп и погромах еврей:

  «Покажи свою мать этим ё...ным фрицам –

  раньше немцы всегда врачевали царей».

 

  Весь немецкий запас из тетрадок растратив,

  умоляла в слезах, чтоб больную взглянул,

  и усталый хирург - трое суток в палате

  резал, чистил, сшивал - слизь и кровь на халате,

  вдруг проникся, и молча собрал свой баул.

 

  Прав был мудрый сосед – толкователь талмуда:

  нас по жизни ведут те, кто на небесах –

  после первых уколов случилось вдруг чудо –

  безнадёжная мать ожила на глазах.

 

  ... так сошлись времена, перепутья и сроки,

  преступая морали, уставы, покой...

  Кто был первым, замкнув сумасшедшие токи,

  ненароком коснувшись другого рукой?

 

  Кто любовью карает нас как наказаньем,

  если счастье – удел не земных, а богов,

  посылая страдания, как испытанье,

  разделяя людей на своих и врагов?

 

  А война - это схватки за капельку жизни

  и за счастье назавтра поверить в рассвет.

  ... всё страшнее сраженья. И к подступам ближним

  был приказ подтянуть полевой лазарет.

 

  Догорала свеча. И в мерцании тусклом

  мир стал тесен, как миг - только он и ОНА ...

  И шептал он, прощаясь, на ломаном русском:

  «я вернусь» и «будь проклята эта война».

 

  ... Власть, казалось, от прежней - не злей, не добрее,

  только слухи, как правду, сулили беду:

  на учет стать на бирже. А местным евреям,

  как отметку, нашить на одежду звезду.

 

  Обречённый скитаться по пыльным дорогам,

  в вечных поисках доли века напролет,

  за талант и смиренье отмечен был богом

  и за то - не любимый, еврейский народ.

 

  Вскоре маме и братьям, всем малым и старым,

  стал последним приютом горящий сарай.

  А ЕЁ из толпы обречённых над яром

  сторговал за бутыль молодой полицай.

 

  ... Жизнь ещё не ушла. Только жизнью едва ли

  будут страхи и боль черно-серых цветов,

  если топот заслышав - скрываться в подвале,

  а ночами - терпеть полупьяных скотов.

 

  Есть смиренью пределы!!! И страхи рассеет

  и накатит на жизнь чуть светлей полоса,

  если будешь врагов, вопреки Моисею,

  не щадить, убежав к партизанам в леса.

 

  Нет, ОНА не рвалась подрывать полустанки -

  мыла раны, стирала, картошку пекла.

  И, однажды, в сырой и холодной землянке,

  исстрадалась, но сына себе родила.

 

  - 2 –

 

  Это мой городок убежавшего детства -

  край вишнёвых садков, золотых карасей.

  Здесь на все времена мне достались в наследство

  покосившийся дом и немного друзей.

 

  Я во взрослую жизнь уезжал без возврата,

  но, порою, беда торопила назад:

  рвут нам жизнь на куски не года, а утраты,

  и в остатке - чем старше, тем больше утрат.

 

  ... На погосте мирском, на пригорке у луга,

  там, где козы паслись до недавней поры,

  схоронил я родных. Только лучшего друга

  опоздал проводить я в иные миры.

 

  Я до ночи бродил меж крестов и оградок,

  надо мною, как ангел, повисла луна,

  в этом мире ушедших был странный порядок -

  в нем дышали прощение и тишина.

 

  Я наткнулся на холмик с разбитою стелой,

  со звездою Давида и фото под ней:

  молодая красавица в кофточке белой

  улыбалась весне... Улыбнулась и мне.

 

  Устоять в одиночестве камень не в силах,

  (видно, очень давно здесь никто не грустил)

  с небольшой эпитафией – "Маме от сына",

  и, внизу нацарапанным, – "м а м а, п р о с т и!".

 

  Я устало присел – двое суток в вагоне

  и таблетки забыл, - впрочем, сам виноват ...

  Память, словно в катушечном магнитофоне,

  отмотала в былое полвека назад.

 

  ... Мир, как хлеб, стал привычен. Лишь мы, малолетки,

  хоть и быстро взрослели, но вот - не понять

  за какой ЕЁ грех не взлюбили соседки

  и бросали вдогонку :« Немецкая б...!».

 

  ... мы играли в "войну" под трофейные вальсы,

  их крутил на шарманке безногий моряк.

  ЕЁ рыжего сына дразнили мы Гансом –

  может, за шевелюру, а, может, и так.

 

  Ганс мальчишьий почёт заслужил кулаками:

  был в футболе и драках и смел, и умел,

  а когда забегали мы к Гансовой маме -

  нас всегда угощала ОНА пирожками -

  ничего я вкуснее в той жизни не ел.

 

  ... А ещё на собрании третьего класса,

  не припомню за что - я ветрянкой болел,

  сняли галстук с рубашки у рыжего Ганса -

  так нам старший вожатый зачем-то велел.

 

  Две недели соседки судили-рядили:

  отчего приезжал «воронок»? А потом,

  слух прошёл - как шпионку ЕЁ посадили,

  ну а рыжего Ганса – забрали в детдом.

 

  ... через год или два, как вождя схоронили,

  хоть седой и худой, – отпустили живьём.

  И соседские вдовы, что раньше судили,

  помогли, чем смогли – кто едой, кто тряпьём.

 

  ЕЙ порой мужики досаждали вниманьем:

  кто ночами стучал, кто решался всерьёз ...

  Только были всегда понапрасны старанья –

  не добился никто ни улыбки, ни слёз.

 

  Отыскался и Ганс – в белорусском Раздоле.

  Он заметно подрос, но смотрел как чужак.

  Он был лучшим, как прежде, на поле и в школе,

  только стал избегать наших сходок и драк.

 

  - 3 -

 

  ... Кто считает года, если молод и в силе -

  ведь в запасе вся жизнь, хоть сдавай напрокат.

  Мы на письма родных отвечать не спешили,

  и любили едва, в нас влюблённых девчат.

 

  Разбросало по свету друзей вереницу:

  кто в торгах преуспел, кто - на сплаве в тайге ...

  Рыжий ядерщик Ганс укатил за границу -

  у него объявился отец в ФРГ.

 

  ... а ОНА всё ждала – и хирурга, и сына,

  выбегая на стук, застывая в дверях,

  и однажды в ненастье простыла у тына ...

  Дай ЕЙ бог с ними свидеться в лучших мирах.

 

  ... Вот уже накатила пора расставаний,

  рвущих сердце инфарктов, давленья в крови.

  Только мало ли мыслей, надежд, ожиданий,

  и друзей растеряем, покуда живы.

 

  Я стоял как в Суде у забытой могилы.

  Отчего так нелепо случается жить, -

  я в ответе за тех, кто когда-то винили,

  и за всех у НЕЁ мне - прощенье просить?

 

  ... Мы уйдем навсегда: кто - Голгофой, кто - Млечным,

  кто - исполнив свой долг, кто - устав от долгов ...

  Ведь земной на Земле лишь тогда станет вечным,

  если рядом - и в нас - будут Правдв богов.

 

  И изменится мир: будет счастлив, кто любит,

  не замрёт на войне, не узнает невзгод,

  потому, что до них - жили грешные люди

  и забрали страдания все наперёд.

 

  Пусть потомки простят нам жестокость и подлость -

  мы, в ошибках прозрев, начинали с нуля...

  Им достанется в память наш маленький глобус -

  уцелевшая в войнах и бедах Земля.

 

  - 4 -

 

  И только сейчас я понял, что да, удел мужчины - одолеть в войне врага;

  это подвиг - когда кто-то ложится грудью на амбразуру, продлевая миг жизни

  в бою своим товарищам.

  Но разве было не равно подвигу - родить и выходить, ждать и пережить женское

  одиночество в этой единственной жизни, доставшейся нам по счастливому

  случаю.

  Я стоял и просил запоздалое прощение и понимал, что прощать

  меня некому, и теперь мне этот груз носить до конца дней своих,

  добавив его в уже ставший неподъёмным мешок вольных прегрешений.

  А со временем поймёшь, что и невольные грехи - они всё равно твои, и

  винить в них некого, кроме себя самого.

 

 

 





Комментарии:


^ Наверх


Интересные авторы:




  ©Я   Dleex.com Rating